 |
МЕЖДУНАРОДНАЯ ТВОРЧЕСКАЯ ОБИТЕЛЬ | ENG |
 |
INTERNATIONAL ART - ASHRAM |
| Авторы проекта Речевые ландшафты Беседы со свами Окно Соловьева Галерея |
К истоку Ганга
В джипе на девятерых я был семнадцатым, с краю. То есть сбоку от джипа, будто на яхте, откинувшись от борта. Дорога - на многих участках не шире колес - вилась серпантином над мглистыми пропастями.
Повороты – градусов до трехсот. Машины, сближаясь вслепую, сигналят и, не сбавляя скорость, закладывают вираж и – доля секунды – удар? Нет, стоим. Между бамперами не протиснуть и пальца.
И начинается умонепостижимое - этот медленный танец разъезда двух джипов, где каждый – одним бортом прижался к скале, а другим - над обрывом.
Шоферы – как богомолы – рука на руле, другая приподнята, согнута в локте. И не шелохнутся. Осанка. И смотрят: глаз в глаз. И - неуловимо ресничные жесты друг другу. И – движутся. Но на дорогу не глядя. На слух!
От Ришикеша до истока – день езды со сменой джипа в Уттаркаши. Оттуда дорога еще круче. В Ганготри, где обрывается дорога и до первой капли Ганга остается 15 км тропы к леднику, мы добрались лишь на закате.
Агори
Повороты – градусов до трехсот. Машины, сближаясь вслепую, сигналят и, не сбавляя скорость, закладывают вираж и – доля секунды – удар? Нет, стоим. Между бамперами не протиснуть и пальца.
И начинается умонепостижимое - этот медленный танец разъезда двух джипов, где каждый – одним бортом прижался к скале, а другим - над обрывом.
Шоферы – как богомолы – рука на руле, другая приподнята, согнута в локте. И не шелохнутся. Осанка. И смотрят: глаз в глаз. И - неуловимо ресничные жесты друг другу. И – движутся. Но на дорогу не глядя. На слух!
От Ришикеша до истока – день езды со сменой джипа в Уттаркаши. Оттуда дорога еще круче. В Ганготри, где обрывается дорога и до первой капли Ганга остается 15 км тропы к леднику, мы добрались лишь на закате.
Агори
Закатный опал семитысячников, идущих в затылок в Непал. Ганг, стиснутый скалами, мутный, гремучий. Бумажная деревушка в два переулка с часовней, раскрашенных детской нетвердой рукой. Роенье паломников. Перезвон колокольцев. Пошли прогуляться.
Он сидел на корточках на шатком камне у бурного переката и брызги заливали его поднятое к небу лицо.
Голубино-фиолетовый с каким-то витражным отсветом тюрбан и такой же халат, подпоясанный черным поясом и подоткнутый под босые пятки. Ладони - на уровне груди - открыты, будто держит незримую книгу.
Он сидел на корточках на шатком камне у бурного переката и брызги заливали его поднятое к небу лицо.
Голубино-фиолетовый с каким-то витражным отсветом тюрбан и такой же халат, подпоясанный черным поясом и подоткнутый под босые пятки. Ладони - на уровне груди - открыты, будто держит незримую книгу.
И – голос, перекрывающий поток, на нечеловеческой ноте, на умонепостижимом запасе дыханья, направленный под скользящим углом и, как бы с подкруткою в небо, и переходящий на рваном последнем дыханьи в невыносимо пронзительный птичьий – не сполох, не крик и не техканье, не… – будто сердце выклевывал и отплевывал паклями крови с резким взвизгом и кваком – туда, в одну точку над пиками гор, над их зубчато-битым стеклом.
Мы прошли еще с километр вверх по теченью и присели у воды, дальше тропы не было.
Мы прошли еще с километр вверх по теченью и присели у воды, дальше тропы не было.
Темнело, мы возвращались, он все еще сидел на корточках, пуская ввысь трассирующие мантры.
Учитывая ночной перепад температур на этой высоте, мы спали приваленные тремя верблюжьими одеялами и поверх матрацем. В доме.
Утром, выйдя на ту же тропу, мы увидели его в той же позе, с тем же, уносящимся ввысь огневым фонетическим бисером.
Мы прошли до вчерашнего тупика и по скале над Гангом продвинулись еще на полкилометра.
Сидим на уступе. Вдруг видим: змейка людей, бегущих, сверху, реки вдоль, по той стороне, приближаются. Впереди двое. Меж ними палка. К палке подвязано тело, туго спеленатое и стянутое бичевой. Как белый кокон. Как зверя. И – бесшумно бегут, молча, мелкой рысцой. Петлистой, меж валунов. И – торопливой бесшумной змейкой за ними скользит еще человек пятнадцать.
Откуда? Куда? Кто? Смерть.
Я вспомнил шамшан – так, по-моему. Собачья будка на берегу рядом с мусорной свалкой. Человек в будке, выглядывает. Перед ним весы. На одной чаше – 300 кг гирь, на другой пусто. Подошел, спросил. Оказалось – дров норма. На одного. Любого. Подвезли, сбросили, он взвесил, разжег, сунул, сгреб в ковш и в Ганг ссыпал. Без церемоний. Ни слез, ни мук, ни праха в урне – на память, ни дня кончины. Пустырь, будка. Смерть шкурки.
Тропа вильнула вдоль излучины, и, огибая скалу, мы снова услышали этот голос, этот птичий вой, срывающийся на клекот. Он все еще сидел у реки на камне, запрокинув голову.
Амир сказал нам кто это был: агори. Гори – смерть; а – против, посредством, сквозь. Тот, кто работает напрямую с энергией смерти. За неделю до нашего приезда он, Амир, в числе других свами и садху, был свидетелем ухода из жизни одного из этих...
Говорить об этом нашим языком, растущим из наших извилин, – как? Он полностью – на глазах – дематериализовывался, сжимаясь в пульсирующую огненную каплю – она растягивалась и рвалась на две: одна – дугой уносилась в небо, другая - с шипением гасла в траве.
Вон там, - сказал он, топя зубы в сочной манговой плоти, и указал на зеленый склон за рекой.
Деньги
Деньги и те, кто их делают, по-прежнему занимают низшую ступень общественного уважения. Высшую – по-прежнему - дух и те, кто его творят. Потому и нет недостатка в бесплатных клиниках и ашрамах, где любой – кто бы он ни был – получит и помощь, и кров, и харч.
Нищих – не меньше деревьев. Один – с надменной осанкой и в космах седых – подошел и, не глядя в лицо, а куда-то поверх и чуть вбок, как король, отчеканил:
- Пять рупий. На мыло. Я требую.
Лир! Я дал десять. Он взял, не взглянув. Рот поджал, отошел.
Учитывая ночной перепад температур на этой высоте, мы спали приваленные тремя верблюжьими одеялами и поверх матрацем. В доме.
Утром, выйдя на ту же тропу, мы увидели его в той же позе, с тем же, уносящимся ввысь огневым фонетическим бисером.
Мы прошли до вчерашнего тупика и по скале над Гангом продвинулись еще на полкилометра.
Сидим на уступе. Вдруг видим: змейка людей, бегущих, сверху, реки вдоль, по той стороне, приближаются. Впереди двое. Меж ними палка. К палке подвязано тело, туго спеленатое и стянутое бичевой. Как белый кокон. Как зверя. И – бесшумно бегут, молча, мелкой рысцой. Петлистой, меж валунов. И – торопливой бесшумной змейкой за ними скользит еще человек пятнадцать.
Откуда? Куда? Кто? Смерть.
Я вспомнил шамшан – так, по-моему. Собачья будка на берегу рядом с мусорной свалкой. Человек в будке, выглядывает. Перед ним весы. На одной чаше – 300 кг гирь, на другой пусто. Подошел, спросил. Оказалось – дров норма. На одного. Любого. Подвезли, сбросили, он взвесил, разжег, сунул, сгреб в ковш и в Ганг ссыпал. Без церемоний. Ни слез, ни мук, ни праха в урне – на память, ни дня кончины. Пустырь, будка. Смерть шкурки.
Тропа вильнула вдоль излучины, и, огибая скалу, мы снова услышали этот голос, этот птичий вой, срывающийся на клекот. Он все еще сидел у реки на камне, запрокинув голову.
Амир сказал нам кто это был: агори. Гори – смерть; а – против, посредством, сквозь. Тот, кто работает напрямую с энергией смерти. За неделю до нашего приезда он, Амир, в числе других свами и садху, был свидетелем ухода из жизни одного из этих...
Говорить об этом нашим языком, растущим из наших извилин, – как? Он полностью – на глазах – дематериализовывался, сжимаясь в пульсирующую огненную каплю – она растягивалась и рвалась на две: одна – дугой уносилась в небо, другая - с шипением гасла в траве.
Вон там, - сказал он, топя зубы в сочной манговой плоти, и указал на зеленый склон за рекой.
Деньги
Деньги и те, кто их делают, по-прежнему занимают низшую ступень общественного уважения. Высшую – по-прежнему - дух и те, кто его творят. Потому и нет недостатка в бесплатных клиниках и ашрамах, где любой – кто бы он ни был – получит и помощь, и кров, и харч.
Нищих – не меньше деревьев. Один – с надменной осанкой и в космах седых – подошел и, не глядя в лицо, а куда-то поверх и чуть вбок, как король, отчеканил:
- Пять рупий. На мыло. Я требую.
Лир! Я дал десять. Он взял, не взглянув. Рот поджал, отошел.
 |
 |
 |
 |
 |
 |
 |
 |
 |
