«Читатель»

Новая международная независимая премия

Автор проекта - Сергей Соловьев

Координатор - Зоя Колеченко

Идея премии висела, что называется, в воздухе. Мы продолжаем жить в инерционном поле мысли, что являемся самой читающей страной в мире. Теперь уже после Индии, Таиланда, Китая, Египта. Вычесть из России литературу — то же, что вычесть из человека его лицо. Без читателя литература бесплодна. И дело не только в количестве читателей, но и в том, а может быть, и прежде всего, что и как сегодня читают.


Положение о премии


Учредители: литературный альманах «Фигуры речи» и театр свободной мысли «Речевые ландшафты».

При содействии Российского Театрального агентства и Русского ПЕН-Центра.

Цель премии — поддержка едва ли не реликтового в наши дни творческого дара чтения, без которого культура письма, сколь бы высокой она ни была, остается бесплодной.

На открытый конкурс принимаются сочинения в форме эссе о прочитанной книге.
Выбор книги произвольный, по всему полю мировой литературы. Объем сочинения — не ограничен.

Участие в конкурсе не ограничивается также ни возрастом, ни местом жительства пишущего, ни его родом занятий.

Критерий оценки присланных работ — достоинства творческого прочтения, личный опыт переживания текста, когда читатель — соавтор, а не потребитель информации.

Семь финалистов получают право на публикацию их сочинений в альманахе «Фигуры речи». Три лауреата получают, помимо права на публикацию, денежную премию:
1-я — 15 000 рублей, 2-я — 10 000, 3-я — 5 000.

Жюри премии:

— ведущий литературных программ на ТК «Культура» Николай Александров;
— библиотекарь, переводчик Ольга Бараш;
— поэт, переводчик Аркадий Драгомощенко;
— социолог, переводчик Борис Дубин;
— библиограф, поэт Галина Ермошина;
— гл. редактор издательства «АРГО-РИСК», культуртрегер Дмитрий Кузьмин;
— док. философских наук, поэт Константин Кедров;
— профессор кафедры славистики поэт Илья Кутик;
— писатель Юрий Мамлеев;
— композитор Владимир Мартынов;
— писатель Вадим Месяц;
— музыкант Юрий Метелкин;
— преподаватель кафедры языкознания поэт Сергей Преображенский;
— поэт, художник Дмитрий Пригов;
— писатель Вячеслав Пьецух;
— ведущий литературных эфиров радио «Россия», поэт Андрей Тавров;
— продюсер издательства «Запасный выход», психолог Сергей Шумейкин;
— философ, культуролог Михаил Эпштейн;
— актер театра Васильева Игорь Яцко.
Председатель комитета премии — Сергей Соловьев.

Ход премии. Чувства и мысли

1

Март 2007 года. Завершен первый этап конкурса. Прислано около 500 сочинений. География работ — не только Россия, и что особенно дорого — ее глубинка, но и ближнее и дальнее зарубежье. Возраст читателей — от третьеклассников до долгожителей. Самым читающим городом оказалась Самара. Самой читаемой книгой — «Маленький принц» и «Парфюмер». Ни одной работы по Донцовой, Акунину и считанные — о так называемой массовой литературе.

А мысли — следующие. Читателя в России — нет. Творческого, способного к личному, самостоятельному восприятию книги, — нет.
Есть кондовый казенный не видящий книги взгляд читателя, на всю жизнь искалеченного системой нашего образования. «Автор данным произведением хотел сказать…», «Произведение учит нас любить природу (Родину и т.д.)…», «Идея этой книги состоит…». И самые чудовищные из этих работ были написаны филологами, библиотекарями, учителями. В лучшем случае был прилежный пересказ сюжета.
Ни одной книги-события. Ни одной встречи книги с жизнью. Казалось, рука читателя машинально брала с полки ближайшую, случайную книгу.
Ошеломляющее число работ с разящим пафосом — национальной ли идеи или идеи победы добра над злом и т.п. Но дело не в пафосе, а в его характере — безличном, ходульном, мертвом.
По одну сторону — упражнения самодовольного интеллекта, по другую — лирический инфантилизм. Первые (как правило, мужчины) читали труп книги. Вторые — читали, глядя в косметическое зеркальце. Ни языка — русского, ни интонации — человеческой, личной. Мягкая потребительская корзина.
И самое важное — почти во всех работах нет главного: даже не удовольствия от текста, а просто радости чтения как такового. Похоже, сменились цели: теперь во главе (в голове) — понимание. Хорошее дело, но, на мой взгляд, это лишь хутор во вселенной чтения. Речь не о непосредственности восприятия — поверх понимания, — а о его роли: отношение к любви, смерти, книге — в одном ряду.
Такое чтение не оставляет места ни книге, ни миру вокруг (а значит, и миру — в себе).

А разве с писателями дело обстоит иначе? А с талантом, творческим достоинством — в любой из областей культуры — иначе? И может быть, воспаленность моего восприятия — от этого неожиданного перепада меж иллюзией и реальностью? Иллюзией, что мы прежде всего страна-книга, утопия, которую пишем и читаем?

У нас нет истории, писал Мандельштам, кроме русского языка, и отпадение двух-трех поколений от языка равносильно забвению нации. Может, исподволь это с нами и происходит? Или за деревьями нескольких сотен присланных сочинений я не вижу леса? А читатель — как лес — просто живет с книгой, не оборачиваясь в сторону этих публичных затей — конкурсов, премий? И разве на любой конкурс — будь то «Букер» или «Большая книга» — не тянутся обозы графомании?
Талант редкость, он в этих бегах либо не участвует, либо… Не то же ли самое происходит со своего рода графоманией чтения? И потом, кто и что дает право судить о читателе? «Словно с женщиной счеты сводить — в этом есть недостойное что-то…»

Встреча книги с читателем не расхожая норма, а — чудо. И не грех ли творческого высокомерия опускать это чудо до всеобщей обязанности?..

Горькие мысли. Неловкие. Но, затевая премию, мы говорили о творческом даре чтения (т.е. — о единичности), когда читатель — соавтор, а не потребитель.
К счастью, таких работ по мере чтения сочинений становилось все больше. И лиц — творческих, талантливых, разных. Их не много — живое всегда в меньшинстве, но его энергия и создает поле. Около пятидесяти работ — этого поля. Длинный список составили двадцать из них, куда вошли и пять работ детей, что особо отрадно. К маю жюри назовет семерых финалистов.


2

Май 2007 года. Как заметил Битов: «Пытаясь доказать, что что-то является чем-то, мы теряем это всецело». Первые трудности, с которыми столкнулось жюри: как оценивать в одном ряду профессионалов и непрофессионалов? То есть дипломированных филологов с многолетним опытом и тех, кто, будучи уже зрелым человеком, быть может, впервые в жизни взялся за перо с подобной целью, пиша, что называется, от живота?

Критерием оценки в Положении о премии мы назвали «живой личный опыт прочтения». Значит, совсем не рассматривать работы профессионалов? — о чем высказалась едва ли не половина членов жюри. Или рассматривать, но именно с точки зрения названного критерия? Как быть с вошедшей в длинный список интересной работой Льва Усыскина, например, или Никиты Янева? Скорее всего, они имели бы шанс попасть в финал… будь критерием оценки «достоинства литературоведческого исследования» или «своеобразный ракурс взгляда на литературу».

Вторая непредусмотренная проблема: что делать с работами детей — оценивать их по одной шкале со взрослыми? Или внести поправку в Положение, выделив детские работы в отдельную категорию?

В конце концов, путем переговоров между членами жюри, эти трудности были отчасти преодолены. И ровно с этого места открылось главное препятствие. Присланные списки семерых финалистов от каждого из членов жюри не только не оставляли надежд на какое-либо единодушие, но даже об относительных соответствиях говорить было трудно. Картина представляла собой двадцать колоколен на двадцати островах вне поля видимости друг друга. Если один из членов жюри ставил какую-либо работу на первое место, то у другого она была на последнем, а третьим — и вовсе не рассматривалась. Критерий оценки при этом бродил по водам меж островами, как привидение. Илья Кутик, например, выделил одного автора с безусловным отрывом от прочих — Марата Шафиева: «Эссе Шафиева — просто замечательный, по элегантности исполнения, литературный текст: игровой, живой, не занудно-литературоведческий, а четкий и понятный. Шафиев понимает, что жанр эссе — это рисунок, поворот руки на ограниченном пространстве, т.е. жест и линия, и чем резче и увереннее эта линия, тем своеобразней…» А Дмитрий Кузьмин называет работу Шафиева «попыткой дилетанта изобразить из себя профессионала» и вовсе не включает ее в свой список — как попытку неинтересную. Дмитрий же Александрович Пригов отмечает эту работу последней в своем списке с такой формулировкой: «за смелость и абсурдность идеи; то есть того пути, на котором нередко улыбается немалая удача», а первым ставит Дурова — «за широту привлекаемого материала и вразумительную интерпретацию», которого, в свою очередь, вовсе не рассматривает треть состава жюри. Или вот — Николай Александров называет лучшим Данила Жуйкова, и голос этот остается единственным — так же, как и в случае с Зосей Кумпицкой — первой в списке Сергея Преображенского, — и больше ни у кого из членов жюри эти работы в числе лучших не называются.


Где же причина этого разброда? В работах? Или в подходах к ним членов жюри? Затевая премию, мы думали — вот терра инкогнита: читатель. Оказалось, на этом поле и писатель — терра инкогнита. И ни критериев нет, ни диалога, ни слышимости. Читатель пишет, не видя книги, писатель читает спиной к читателю.
Сравнивая эти разноголосые списки и пытаясь определить победителей, мы оказались перед выбором. Подходя статистически и посчитав баллы, победителями становились «золотые серединки», то есть те, кто чаще упоминался в середине списков, под номером 3, 4. Единственное исключение — работа десятилетней Марии Поляковой «Борхес. Книга вымышленных существ». Здесь жюри было почти единодушным, выделяя ее не только среди детских работ, но и в нескольких случаях — в ряду взрослых, с которыми положение было не столь очевидным.

Но прежде чем перейти к противоречивому итогу, сделаем несколько шагов назад.

Есть среди двадцати работ две, на которых нам бы хотелось чуть подольше задержать внимание. Не оттого, что они лучше других, а потому, что они, как нам кажется, указывают на еще одну важную проблему, с которой столкнулось жюри.
На далеком украинском хуторе живет женщина. Простая, с простоволосой, спутанной, местами слипшейся речью. Всю жизнь живет — в обнимку с Фомой Опискиным, с Достоевским, под Сумами, на хуторе Степанчиково. И не разжимает этих незримых объятий ни днем, ни ночью, и говорит с ним, и жалуется, и милуется, и смеется — так, что со стороны кажется — не в своем ли она уме? Она и сама — как ворох страниц, скомканных в виде тела, и глаза студеные, голубые под бумажной косынкой. И сын у нее, и муж, и дом, и земля родная… а ближе Фомы на всем белом свете нет никого. Сын — Фома, и муж — Фома, и дом — Фома, и Достоевский — земля родная, и ближе его — никого нет. Это и есть ее жизнь, отними — ничего не останется. Разве что — сын, муж, дом — так называемые, но это ведь не реальность, чужбина души, персонажи. А мир ее — весь — только и жив этим сердцем двухкамерным — с Достоевским, с Фомой. И пишет она на своем хуторе эту угловатую кардиограмму — всю в разрывах и швах, говорит с ними. Изо дня в день, год за годом…
И вот, казалось бы, «опыт живого личного прочтения», но почему-то большинство членов жюри отодвигает эту работу в дальний ряд. Да, читать это как-то неловко, неровно, неформат. Да еще и этот разящий пафос — про родину, про народ — под занавес. И работа отодвигается, взгляд переходит к близкому, узнаваемому, ожидаемому, безобидному, неживому. К тому, где хаос не ночевал, где дух не дышит.

И другая работа. Пишет ее господин К. Пишет в Замок. Пишет самым остро отточенным, самым твердым из инструментов — разумом. Пишет, прижавшись лбом к стеклу, вглядываясь до рези в этот Замок вдали, призрачный, в мороси, заволоченный небытием. И грифель от малейшего нажима ломается. А без нажима — не остается следа. И он снова затачивает, и снова пишет, меняя угол наклона, и чем больше усилий, тем дальше Замок, тем призрачней, тем безответней. Как же так — вот Кант в груди, вот звездное небо над, а разум обходит Замок за кругом круг и бьется головой о стены, которых нет, и не может войти.

Эта работа — одно из самых сильных поражений. Другие — благополучней, бережней, — что с них взять? Эта — отвернута от обратной связи — до крайнего аутизма, этот разум, стоящий у Стены Плача. Фолкнер оценивал удачу мерой провала меж замыслом и воплощеньем. Быть может, речь не об этом случае. Отчасти. Но и не от той части, которая вынесла эту работу большинством голосов на задворки списка. Где или на каком уровне текстовой реальности, как спрашивал Подорога у Деррида, разыгрывается драма вашего чтения?
Все это — повод для размышлений, и больше — о нас, затеявших эту премию, чем о читателе.


3

Июнь 2007 года. Три лучшие работы, признанные большинством, так и не определились. Из двадцати работ десять чаще других повторялись в списках жюри. Одна из них — Маши Поляковой — с явным предпочтением среди детских. И две работы — Власова и Логунцевой — по сумме баллов, из «золотой середины». В этой парадоксальной ситуации неопределенности с тремя лидерами (и причина, как нам кажется, не только в работах, но и в проблеме критерия и творческой субъективности членов жюри) мы сочли справедливым оставить эту ситуацию открытой. Разумеется, можно было бы путем искусственных компромиссов «дожать» ситуацию до выявления трех обещанных призовых мест (что нередко и происходит в проблемных случаях на финальных этапах различных премий — и в целях соблюдения мнимых правил публичного имиджа, и из-за опасения кривотолков по поводу нерастраченного призового фонда). В нашем решении мы опирались на верность реальному положению дел. Тем более что положение это, как мы видим, указывает на целый ряд интересных проблем, обращенных к раздумьям широкой творческой аудитории.
Вот десять финалистов — поле выбора и раздумий жюри:

Александр Власов
Анатолий Дуров
Данил Жуйков
Валерий Камаев
Константин Конкс
Александра Криницкая
Зося Кумпицкая
Анна Логунцева
Ирина Хомич
Марат Шафиев.

Они получают дипломы финалистов Международной премии «Читатель». Две поощрительных премии (по 9 тысяч рублей) — «Признание жюри» — присуждаются Александру Власову и Анне Логунцевой.

Среди детей лауреатом становится Мария Полякова, награждаемая дипломом «За яркую индивидуальность и творческую перспективу» и денежной премией 12 тыс. рублей.

Отдельные поощрительные премии от учредители конкурса присуждаются также Александре Криницкой — «За жизнь с книгой» — 7 тыс. рублей, и библиотекарю г. Дудинки Л. Смирновой — «За служение книге и содействие Читателю» — 5 тыс. рублей.

Награждение победителей состоится на Московской международной книжной ярмарке в сентябре 2007 года.
Творческих сил и светлых событий всем, кто участвовал в этом конкурсе.

P.S. Идея этой премии, опередив государственную демагогию о годе чтения и русского языка, обрела свое материальное воплощение благодаря частной инициативе одного человека — Сергея Шумейкина. И не только в роли продюсера, но и человека, пытающегося конструктивно осмыслить проблемные этапы ее развития. После состоявшейся в марте пресс-конференции премии «Читатель» он принес многостраничную тетрадь полемичных наблюдений за ходом премии и раздумий о тех болевых точках, которые она затронула, — в культуре, обществе, в нем самом. О проблеме культурной трансляции, о форме разрыва между «строителями» культуры и ее «жителями», о медийных симуляциях диалога. Тогда же состоялся и достаточно острый разговор с ним о культурном произволе критериев оценки, называемом «вкус», и об ответственности за него. И о роли этики и эстетики в этой упряжи вкуса.
И, возвращаясь к первой проблеме, с которой столкнулось жюри: что в нашем случае мы оцениваем — текст? И да, и нет. Опыт чтения, то есть восприятия. Да, но записанный вербальным образом. Значит, все-таки текст. И по характеру своему скорее художественный. Стало быть, и критерий оценки его — соответственный. Да, но предмет нашего внимания — то, что мы хотим разглядеть в нем и оценить, в нашем случае, лежит как раз за текстом, за его формой выражения — как экзистенциальное событие, как «почва и судьба». И это «событие чтения» — не писатель: оно дышит, а не пишет. Но дело-то мы имеем с записью этого дыханья — в виде текста… Замкнутый круг. Что ж, это новый опыт — дать слово читателю, вступить в диалог с ним, вглядеться в его черты. И проблема критериев здесь далеко не самая важная. Было бы странно, если бы на этом пути не возникало вопросов. Странно другое: встреча с читателем — происходит.

Сочинение лауреата премии «Читатель» в детской номинации

Мария Полякова. 10 лет, ученица 4 класса, живет в г. Саки (Крым).

Борхес. Книга вымышленных существ

Вот я подумала: ведь, наверно, вся наша Земля вымышленная — и я, и все, и книги, и кошки, всё. Борхес пишет: «Книга вымышленных существ». Какой же он скучный человек, если считает, что реальность — это реальность. И что самое страшное — он верит в математику. А еще про Василиска пишет. А у меня куча доказательств, что реальность — вымысел. Я знаю место, где живут люди — одни за солнцем наблюдают, другие за звездами подсматривают, — они не пускают друг друга в свои лаборатории. А еще — Нелли и Лона. У Нелли много картин. У Нелли есть кошка, вымышленное существо. А у Лоны — лишь минералы и Толкиен. Нелли и Лона тоже не пускают друг друга в гости. …Смотрим на компьютере снимки солнца, думаю о другом. Взрослые всё говорят и говорят. — …И создал он ангелов из чистого света, как написано в Коране, — это Нелли. — Да-да, а джиннов из огня, а людей из земли, — подхватываю я, обрадовавшись, что могу вставить копейку. — Ты читательница Корана? — изумляется Нелли. — Нет, я читательница Борхеса…

Вот я и подумала: ведь вся наша Земля вымышленная — и звезды, и мы, и кошки, и люди, все это вымысел. Чей это вымысел, я не знаю. Единороги туманны и задумчивы, как я. Из коридора может выползти Василиск. Хорошо бы увидеть Дракона Запада. И чтоб приснился Абао Аку. Сам же Абао Аку «пробуждается лишь тогда, когда кто-либо поднимается по винтовой лестнице, — тогда это существо, чуть не прилипая к пяткам поднимающегося, следует за ним», — так написано у Борхеса. Много он собрал. Только зачем он их пишет по алфавиту? Науки, точность, реальность… Так это надоело. Единорогу и не снилось, Кракену не пелось о том, что говорят. А говорят о том, что: небо синее, звезды большие, волшебства не существует. Египетские изваяния сфинксов… что-то интересное — это лежащий лев с головой человека… видели мы, Маша, правда, видели?.. он был стражем храмов гробниц и храмов… лучше бы собака, а не лев… у греческого Сфинкса… а я не знала, что в Греции есть сфинксы… женская голова… — что-то поизящней! Клубок мыслей замотаю обратно. А Ремора? «Ремора» на латинском языке значит помеха. Только Пожирательница чернил ведает о Реморе. Птица Рух рассказала. А ей рассказал Борхес. Не знаю, как для вас, а для меня «Книга вымышленных существ» — странное произведение. Но понять это легко. Достаточно просто подумать о мире.