мастер МЕЖДУНАРОДНАЯ ТВОРЧЕСКАЯ ОБИТЕЛЬ ENG
мастер INTERNATIONAL ART - ASHRAM  
 
Авторы проекта Речевые ландшафты Беседы со свами Окно Соловьева Галерея
 
Анна
1
Левый глаз у него постился, правый в недоуменье
косил на левый.
Расстоянье между ее коленями
было как меж звездой и хлевом.
Она обитала ни под, ни над, ни вполуха
к тому, что между.
Он — пояс верности на тиране.
Она ресницами шевелила во сне, как муха
лапы передние потирает.
Он — в глаза никогда, как глухонемой — в губы.
Она — чуть в сторону от него, с поправкой
на ветер как бы.
Суккуб с суккубом,
жизнь покуривала их как травку.
Они читали
(она, пробежав страницу
взглядом по вертикали — смычком по струнам,
щурила близоруко улыбку свою — к костру и
обратно)
о местном чуде в три лошадиных птицы.
Он — по губам и ниже, к ее плавням
(как сквозь крыло стрекозье
долго смотреть на пламя,
из лета в осень
переходящее)…
 
Память, дитя-анатом,
зеркальце затуманивало:
она там —
на спине, подогнув ноги и ртом алея,
снизу вверх на нем стоящая на коленях.
2
Если б не шла она, как лунатик, по краю себя, по краю…
 
И потом — эта ее чистоплотность во всем, начиная с речи:
будто кошка, лапой задевши лужу, прислушивается, замирая
вполоборота и, передергивая предплечье,
лапы отряхивает попеременно;
так и она — к слову.
«Для Боженьки чистить зубы», — зеркалу говорит.
Куда же,
думает он, ей падать? В небе ль стелить солому?
В сердце ли?
«Мягко стелешь, — она усмехается, — дух овражий».
Взгляд его, расплетаясь, ищет ее.
Не пахнет
Свет, от нее идущий — лунный?
Как масло пахтай
льнущую пустоту.
Или почесывай за ушами
осень воспоминаний.
С ним она? Да, пожалуй.
Но — как пора, не ближе.
Но и не дальше, — нижет блуждающая игла
шаткое равновесье жизнь ее затаившей
фразы:
была бы я счастлива, если б могла.
3
Так и жила. Мебели скрип, занавеска, тихих зеркал семья,
сон ее обступившая, где она распускала себя как пряжу —
девочка с тикающей головой,
но у третьей, последней стражи
вскрикивала, сворачиваясь клубком, как змея
в обороне.
Будто вязкая грязь меж подметкой и каблуком —
обшаркиваешь ее, да не тут-то было, —
нервничала одна,
другая — с кругов распила
неба древесного слизывала проступавшее молоко.
И пока она слизывала, третья кровью сплевывала на живца
трижды —
сына ль? Духа?
И бог весть кого удила,
не пробуждаясь уже.
И в разводах ила
из воды поднималась кукла с чертами ее лица.
Кто я ему?
И так всякий раз повторялось, когда
он между ними распластывал слепо когтистую диву:
девочка с бантом, сидящая у изголовья, не отводила
взгляда от смерти, и ни одна семерых не ждала.
Кто я ему? — не сестра и не дочь, не жена
вчуже, не мать.
Девочка зеркальцем жадно слепила
диве в глаза
и, старухой прижавшись к окну,
с того света ловила
отблески этого —
зеркальцем девичьим.
Так и жила.
4
Речь его…
Но еще раз о ней: как мерцающий голоцен
с простоволосым солнцем в тающей глыбе льда.
Ад их встречи справа налево первой прочла она.
Он — как глаза встречаются разные на одном лице:
топь янтарная у него, у нее — как морозный ясный день.
Речь его чуть поддразнивала отношенье
крена яхты к направленью ее движенья,
и она отвечала ему волнообразно,
перебрасывая с волны на волну.
 
Кровь меж духом и телом, демон.
Шесть ошибок в слове «любовь» он делал.
И она, исправляя, еще одну.
 
Мир сжимался на южный манер сапожка,
но ему еще мнился тягуче снотворной долиной
между молью молитвы и шерстяным цеппелином;
ей — кошачьим пробелом в когтистых кавычках прыжка.
 
Отче, — шепчет она, как в волшебную дудочку.
Отчим наш, — повторяет он, глядя, как девочка за окном
от зари и до темени снежный ком
перекатывает.
Как яйцо от порчи.
5
Потому что она не казалась: она была.
Потому что черты лица — вопрос гравитации
между частным и общим.
Отчего бы ее сестра
между жизнью и смертью венки заплетала, Горацио?
Тьмы их — с лица необщим (это, скорей, о нем),
жрущих воздух в борьбе со своей тенью.
А ее дыханье было сродни растенью,
передвигающемуся меж сущих, как морской конек
под водой.
Потому ее так огрело его животным
хохотом у витрины с чудным уродцем —
бородато-субтильным яйцом болотным,
сотней игл утыканным. «Рыба-солнце» —
ярлычок во рту чуть поблескивал.
Наводя
на предмет резкость, мы теряем его из виду, —
думал он, возвращаясь в ее обиду —
к той подушечке на иголках для шитья-бытья.
Так и жить бы им порознь. Разве что их роднило
то, что обоим в лица, как в выбитое окно,
с воем мело.
Стало быть, судорогой свело
Божьей.
Иначе б не отпустило.
6
Легче представить себе существа, живущие по субботам,
невдалеке от тех, кто живет по вторникам, за горами
времени.
Или представить себе так называемых нас с вами.
И даже тех, кто дышит одновременно во всех временах года.
Все, что угодно, или почти все можно представить.
Но не ее.
И не в границах воображения дело. Скорей, в языке,
ей сопричастном, от здешнего отличающемся, как копье,
исчезающее из виду, от сквозняка в разжимающемся кулаке.
Скажем: она не от мира сего, или что-нибудь в этом роде,
в духе народной мудрости или пошлости — что одно и то ж.
Более внятные отношенья меж дядькой и ягодой в огороде,
чем между нею и жизнью ее;
ни спиной в нее не войдешь,
ни с богом.
Легче сказать, она вне себя в буквальном
смысле живет —
как душа.
Легче.
Когда бы не этот камень
речи на языке.
В ближнем она — как даль, а включая дальний:
вся — словно смерть во сне — здесь.
И сон ее полигамен.
7
Думать о ней, словно пальцем водить по радужной оболочке.
«Знаешь, — ему говорит, оседлавши себя на скале, —
ты, как Иосиф, во мне непорочную деву с колен
поднимаешь. — И, расплетаясь: — В тамбуре электрички».
 
Думать о ней, словно воздух сучить меж рукопашным шивой
птицы незримой и тенью ее, вьющейся по воде.
Как называется то, что в своем проявлении не фальшиво?
То есть мысль о ней пробирается мимо людей,
холку пригнув, принюхиваясь и озираясь на них.
«Хотя
что, — спрашивает, — в своем проявлении лишено изнанки?»
Счастье ее — как горошина в пятилитровой банке
перекатывается. Как ангелом брошенное дитя.
8
…сувенирная травма рая.
Семь дней отмерь —
и отрежешь ушами зайца.
Лабиринт, утопленный в воске, укладывается в конверт,
и круги по воде расходятся отпечатком пальца.
Не прощай. Адресат мы,
говорят, выбыл из настоящего.
Ой ли.
Он ли угол кроил у той вдовы,
между прошлым и будущим голосящей?
Жаброю немоты, вьюшкою от ладошки —
там ли жизнь твоя, любушка на горошине
дня?
Ты ведь:
то, что вверху — время, внизу — пространство.
Собственно, ничего не случилось — там.
Здравствуй.
Можем махнуть, не глядя, наши с тобой люблю —
будь они счастливы, их личины!
Адресат не имеет ни следствия, ни причины;
складываются величины, равные не нулю.
Здравствуй, моя ни-сложить-ни-вычесть,
не развязать губами ночь твою на плече
здешности.
Две и более душ составляют нечисть.
Плод оттого и райский, что его точит червь.
9
…его голос в нигде оседая, как пыль.
И, как пыль, слепота под ладонью тепла.
Пил
не закусывая. Как бы закусывая удила.
Или скрипку удерживая на весу
подбородком.
Так год за годом —
как лиса, хребет выгибая, уходит в воду
с головой, чтобы нечисть, вскипающая на носу,
отплыла нефтяным пятном со шнурком с исподу.
…или скрипку удерживая.
Ю — сосущая из сердец
лбовь, растущую лбом ко лбу.
Так за кругом круг думал он: гребу
в два весла, только греб одним.
Как пьета, накреняя борт, отражаясь там
нефтяной воронкой в расплет тропы.
…или память, прядающая по пятам
за самой собой — как за ветром пыль.