 |
МЕЖДУНАРОДНАЯ ТВОРЧЕСКАЯ ОБИТЕЛЬ | ENG |
 |
INTERNATIONAL ART - ASHRAM |
| Авторы проекта Речевые ландшафты Беседы со свами Окно Соловьева Галерея |
Беседа девятая
Сергей Соловьев: Ты говоришь, что правда – это парадокс. Она всегда парадоксальна, она ни справа, ни слева, а всегда и там, и там, не занимая этих крайних позиций. И в этом смысле, правда шизофренична. Как шизофреничен человек, – не в клиническом смысле, а в нормальном, здоровом, по образу и подобию Божьему. В смысле нормы расширения сознания, его симфоничности – от минерала до ангела, иначе – идиотизм, фиксация на одной ноте, суженье космоса до одномерной червячной последовательности – чувств, мыслей, реакций. И в этом отношении. я хотел спросить тебя об искусстве Тантры. Можно ли говорить, очень огрубляя и упрощая, что есть определенный опыт взаимодействия с феноменами мира, где любое дерево, лист, лужа в состоянии воздуха или света, могут стать той точкой трансформации и высвобождения, о которых ты говоришь? Освобождения от этих гравитационных… ограничителей, что ли, да? И путем определенного медитативного внимания, энергетической настройки мы входим в этот предмет внимания и расширяем этот предмет. И тем самым все поле, потому что здесь прекращаются субъектно-объектные отношения между этим «я», с которого мы начали, и тем предметом, который выступает объектом, – здесь снимается эта дихотомия, эта дуальность, это становится единым. То есть вводя эту тонкую энергию внимания, медитативного настроя на трансформацию и снятие помех, мы выводим этот феномен на следующий уровень. Таким образом, всякий раз этот луч внимания, погруженный в тот или иной пространственно-временной объект, высвобождает эту энергию? Возвращая любовный, творческий смысл вос-приятию. Ведь, собственно, речь идет о любовном настрое и о любовном взаимодействии.
Свами Амрит: О приятии, т.е. даже не о прикосновении, а о приятии, слиянии…
С.С.: А для того чтобы ее приять, она должна дать себя, без ее воли, без воли предмета или явления, к которому обращено наше внимание, процесс восприятия не может произойти. Либо это эрзац восприятия…
С.А.: Изнасилование.
С.С.: Да, вероломное восприятие. Истинное восприятие – не только обоюдостороннее приятие движения двух сущностей, но это еще и возведение его на качественно более высокую ступень. Как в любви. Она порождает не только сближение, но и нечто третье. Плод. Та же история и с во-ображением. Образ, порожденный нами на основе вероломного восприятия, обезображивание.
С.А.: В Гамбурге я был свидетелем курьезного скандала в музее современных искусств. Уборщица выбросила центральный арт-объект выставки. Это была инсталляция дерьма с определенной текстурой, цветом, историей и т.д., выбранной в соответствии с художественным вкусом и идеей мастера этой инсталляции. По невежеству уборщица выбросила этот объект, музей уплатил огромную неустойку. Дерьмо, которое дерьмо для любого эстета за пределами музея, автоматически превращается в эстетический объект просто потому, что помещается в определенный контекст и снабжается псевдоинтеллектуальным описанием. Реальное искусство не нуждается в объяснении. Так же, как не нуждается в объяснении реальная любовь. Если есть объяснение, это не любовь. Это развод. Или сделка. А современное искусство полно объяснений. Без этой подачи практически не проходит ни одна презентация, ни одна выставка. Иначе видно, что король голый. Обыгрывается ложное самолюбие полумещанина, стыдящегося показать, что он не понимает, не видит, не слышит – то, чего там нет.
С.С.: Это эпоха менеджмента. Диктатура сутенера. С одной стороны, опустить художника до профанного уровня потребления, с другой – «поднять» потребителя приобщением к «высокому», весы мирятся на невысокой отметке, что позволяет тиражировать этот процесс до бесконечности.
Хлебушек вкусный, масло, правда, кончилось.
С.А.: Но соль осталась. В физической алхимии соль – это квинтэссенция земли.
С.С.: Да, соль земли. Но это какая-то странная соль, я такой раньше не видел.
С.А.: А! Это черная соль, ценнейшая. Она называется черная, хотя на самом деле розовая. Это гималайская каменная соль.
С.С.: Я думал, крупная, поваренная наша – образец соли, а тут этот порошок… Довольно неприятный запах…
С.А.: Это вулканическая соль, она немного пахнет яйцами.
С.С.: Да-да, тухлыми…
С.А.: Будем вкушать хлеб. Это можно делать двумя способами. Второй – ритуальный, через полное осознание цикла, метафизики создания хлеба. Но для этого его надо было печь самим или по крайней мере быть свидетелями процесса. Когда печется хлеб, это есть абсолютная метафора создания жизни. Метафизика зачатия, утробы – поэтому печь создавалась в форме влагалища, и это вызревание плода, роды… Смешение семени раздробленного зерна с женским элементом – водой, создание теста – это взаимопроникновение и этот мистический симбиоз мужского-женского, создающий третью жизнь – хлеб. И потом процесс доведения его в утробе печи. Поэтому хлеб всегда был основным мистическим продуктом. Мистерии выпечки хлеба – это древнейшие ритуалы..
С.С.: А этот хлеб, который мы едим, печет баба-невидимка в Лакшман-Джуле. Еще до рассвета он приносит свежие буханки хозяину той маленькой лавки на верхней дороге…
С.А.: Да-да. Положили хлеб в рот, и двое стали одним. Что есть знание чего-либо – цветка, например? Это когда ты становишься цветком, когда ты входишь в ним состояние единства. Вот это – знание. А остальное – представление.
С.С.: Чайханщик рассказывал, что был свидетелем такой сцены. В том саду, где он продает чай у Ганги, появился – что нередко здесь – дикий слон. Один баба, спавший в это время под деревом, вдруг продрал глаза, поднял голову и увидел над собой эту громаду. Тогда баба встал и сказал: я – Шива! я…
С.А.: Аватар? Воплощение?
С.С.: Да, я не меньше тебя, я равен, и не боюсь тебя. Слон опустил свою голову, бережно взял его хоботом и так же бережно и нежно отбросил метров на пятнадцать. Баба встал, отряхнулся и исчез, больше его не видели.
С.А.: Похоже, не было единства чувства, мысли и поступка…
С.С.: Да, как у той тридцатиметровой змеи, чей след в прикаспийских песках был в полтора раза больше колесного следа грузовика. Или это было преувеличением детского восприятия? А какая первая картинка всплывает из детства?
С.А.: Первое воспоминание – трофейная кроватка, вывезенная родителями из Германии в конце сороковых годов, это была ручной росписи зеленая кровать с двумя масляными пейзажами: в изголовье – восход солнца, и в изножье – закат и уходящая за горизонт дорога. Затем – потолок, расписанный в стиле фальшивого барокко с причудливой формы окном в мир, которое было закрашено голубым. И восточные орнаментальные ковры на полу и на стенах, в лабиринтах которых я блуждал, засыпая и как бы исчезая в том окне надо мной. Эти ковры…
С.С.: Мандалы своего рода…
С.А.: Да. В исламском искусстве, как известно, были запреты на создание изображений – людей, животных. Эти узоры вводили меня в некое, говоря нынешним языком, медитативно-трансовое состояние.
Я жил в странной квартире, уставленной мебелью в стиле модерн двадцатых годов, сделанной из чудовищного, неподъемного дуба, стены были украшены комбинацией иранского, турецкого, германского искусства. Одна из больших картин в стиле Делакруа изображала караван, один из любимых мотивов середины девятнадцатого века, караван верблюдов, уходящий в закат.
С.С.: И где-то в семилетнем возрасте ты увидел в зеркале не свое отражение…
С.А.: Раньше. Одной из моих любимых игр была игра с огромным трюмо в родительской спальне. Однажды я увидел вместо трехлетнего мальчика примерно пятидесятилетнего мужчину, лысоватого, с длинными волосами, с полуседой бородой, и я точно знал: это я. Что, кстати, позже и случилось.
С.С.: А что было за балконной дверью?
С.А.: За балконной дверью был Баку, бодрый марширующий персидско-турецкий Советский Союз. С другой стороны, моя бабка, знахарка, которая была для меня дверью в шаманистский мир, пахнущий костром, пряностями и травами. Как только она появлялась в нашем доме, где обосновывалась на пару месяцев, я тотчас же перемещался на ее уровень – уровень пола, и проводил это время, вдыхая ветхий запах ее одежд, ее страшного сказочного мира, укутанного в несколько юбок.
С.С.: А дед?
С.А.: Он был репрессирован в двадцатые годы, задолго до моего рождения, я лишь видел его фотографию. Дед был суфием. Дети деда – мой отец и его четыре брата – были музыкально одарены. К сожалению, никто из них не реализовал этот дар, оказавшись замороченными строительством социализма.
Здесь ведь сезон дождей только что закончился, пару недель назад. Все это было затоплено. Иногда так затапливает, что вообще нет дороги. Лучше взять пакори, чем самосу, она будет слишком острая для тебя. Терпимость индийцев связана даже не с состраданием, а с принципом: живешь сам, дай жить другим.
С.С.: Мы остановились на…
С.А.: Да, жизнь отца была для меня сильным стимулом и уроком. Не предавать путь и быть открытым.
Языков в Азербайджане было три. В плане религиозной жизни, законодательства и т.д., использовался арабский язык. В материях, касающихся поэзии, красоты, мистицизма использовался вокабуляр фарси. Для обыденной жизни – турецкий язык. И эта свобода выбора вокабуляра и инструмента создавала определенную предпосылку для расширения сознания.
Я родился в двадцати пяти километрах от древнейшего святилища, естественного храма Шивы – Джваладжи. Этот храм был святилищем для многих огне- и солнцепоклонников в течение тысячелетий. С приходом Советской власти этот огонь погас. Огонь, который можно наблюдать сегодня, – искусственный, через подведенные газовые трубы, который поддерживается для привлечения туристов.
Для меня очень важным было это путешествие к истоку. Парадоксальным образом это путешествие превратилось в затяжную петлю: от Баку – через Москву, Прибалтику, Германию, Испанию – в Индию, домой.
